Эффект Моцарта, или Высокое творчество без славы Киркорова
Ростов-на-Дону, 28 декабря 2018. DON24.RU. Существует так называемый эффект Моцарта: благоприятное влияние на человека классической музыки. Звуковые волны чудесным образом синхронизируются с частотой пульса, глубиной дыхания, ритмами сердца – музыка буквально проникает в организм на клеточном уровне. Леонид Клиничев услышал Моцарта в детстве и на всю жизнь попал в поток этих вибраций.
Известный в мире композитор, заслуженный деятель искусств РСФСР Леонид Павлович Клиничев большую часть своей творческой жизни живет в Ростове-на-Дону, преподает композицию в Ростовской консерватории имени С.В. Рахманинова.
Он – один из немногих современных российских композиторов, кто не боится браться за большие музыкальные формы: симфонии, оперы, балеты. Один из немногих в мире музыки, у кого в основе творчества великие литературные произведения. Балет «Тихий Дон» по мотивам романа Михаила Шолохова, опера «Драма на охоте» по Чехову, триптих – три монооперы: «Анна» об Анне Ахматовой, «Страсти по Марине» о Марине Цветаевой, «Зинаида» о Зинаиде Гиппиус – это далеко не полный перечень его музыки.
19 октября этого года в областной филармонии состоялась мировая премьера его симфонии № 3 «Сто лет», посвященной 100-летию гибели царской семьи. 25 октября 2018 года Леониду Павловичу Клиничеву исполнилось 80 лет.
– 4 декабря в Москве вам вручали награду международного конкурса «Крейцерова соната», 6 декабря в областной филармонии состоялся большой авторский концерт. В каком ритме вы сегодня живете и работаете (имеется в виду не юбилейный марафон), есть ли у вас определенный режим и как проходит обычный день?
– Нельзя сказать, что мой день складывается по-военному строго. Я поздно ложусь, перед сном долго читаю – мне интересно, что у нас творится в литературе, поэзии. Хотя как человек возрастной я люблю литературу ХIX–XX века – на мой взгляд, к этому времени уже сформировалось то лучшее, что в ней есть.
Когда произведение уже созревает в голове, становится тревожно, и ночью тоже тревожно – тогда я рано встаю и работаю, а когда заканчиваю – отсыпаюсь. Так бывает все время.
– Вы работаете за компьютером? Легко осваиваете современные гаджеты?
– Для меня это совершенно необходимо – переписка, набор нот, потому что почерк у меня плохой, мало кто его понимает. А есть довольно интересные программы, поэтому, когда мне нужен окончательный вариант, я там набираю, и получается красиво.
– Ваши произведения эмоциональны, а внешне вы очень сдержанный человек, скрытный даже с близкими, как вам удается накапливать эмоции?
– Да, действительно, так и есть. Музыка – очень хрупкое искусство, не я первый и не я последний – многие композиторы были очень одиноки на самом деле. Потому что трудно впускать внутрь себя какие-то события, чтобы они не вытеснили, не выбили те мысли, которые постепенно шаг за шагом формируют произведение. В голове все время звучит музыка.
– Что вас вдохновляет?
– Прежде всего литература: Лев Николаевич Толстой, Михаил Александрович Шолохов, Антон Павлович Чехов, по мотивам произведений которых я писал. У нас потрясающее писательское наследие. Оторваться невозможно, иногда одну и ту же книгу перечитываю по нескольку раз.
– Какая музыка звучала в доме вашего детства? Ваши родители не были музыкантами, отец был зоотехником, мать – ветеринарным врачом, как вы пробивались к сложнейшей музыке, откуда этот мелодический дар?
– Надо сказать, что музыку в доме любили. Для моей мамы и теток Моцарт был богом, если слышали по радио, моментально его узнавали и говорили: это – он. Я слышал это с детства, и еще у меня был аккордеон – трофейный, отец привез.
– И вы в 11-летнем возрасте, играя на аккордеоне на танцах, заработали первые в своей жизни деньги, иногда зарабатывали даже больше, чем ваши родители…
– Да, было такое.
– Не тогда ли вы определились с будущей профессией?
– Да. В этом возрасте я уже начал сочинять – о том, что я видел. Например, петух у нас был такой грозный – я о нем написал; и какие-то вальсы, я их даже играл потом на танцах. Понимаете, в чем дело: я играю, и вся улица слышит – и меня приглашают поиграть во дворах, чтобы потанцевать. Потом пришел директор клуба, попросил заменить баяниста, который заболел, – ну, пошел, поиграл... И вдруг они заплатили, затем стали приглашать все чаще и чаще и практически заменили мною того баяниста. Но родители вовремя спохватились – все-таки я сильно уставал, играя по четыре часа, в моем возрасте это было непросто. Потом у меня были хорошие учителя, мне купили хорошее немецкое пианино Zimmermann, и я стал серьезно заниматься музыкой.
– Какие люди были вашими главными учителями в жизни?
– В Душанбе, где мы тогда жили, приезжали «поднимать культуру» профессора Московской консерватории, ездил и Сергей Артемьевич Баласанян, заведующий кафедрой консерватории. Он выбирал тех, кого можно забрать в Москву, – так я и познакомился с ним. Были и другие замечательные учителя – к примеру, Юрий Григорьевич Тер-Осипов, он занимался со мной постоянно, буквально все во мне перевернул. Потом так получилось, что я учился в Ташкентской консерватории у Бориса Исааковича Зейдмана – а в то время эта консерватория была очень сильная, потому что практически вся Ленинградская консерватория во время войны была эвакуирована в Ташкент. А потом я уехал в Москву к Баласаняну, учиться в аспирантуре.
– История вашей семьи глубоко переплелась с трагическими страницами истории страны, а также с географией бывшего Советского Союза: вы жили в Крыму, Сибири, Средней Азии, на Урале, в средней полосе России, как это отразилось на ваших произведениях?
– Хочу вам сказать, что те события, которые происходили в стране, не обошли стороной и нашу семью. У моего деда было девять детей: шестеро сыновей и три дочери. Они были состоятельные люди, и все, за исключением одного человека, который занимал очень высокие посты по партийной линии, были высланы в Сибирь.
После окончания войны с Японией отец нашел нас, это была уже осень 1945 года, а он был романтик, сказал: поедем в Азию, там вот такие огромные дыни!
– Трагизм в ваших произведениях – отсюда?
– Да, все, что пережил, хочешь не хочешь отпечатывается в душе. С другой стороны, у меня такое ощущение, что природе свойственна какая-то печаль, особенно осенью.
– Ваши дедушка и бабушка по отцовской линии дожили почти до 100 лет…
– Дедушка – да, бабушка – нет. Он был очень мощный старик, в 90 лет пахал с утра до вечера. Вставал еще затемно, ложился поздно.
– Были ли в семье какие-либо правила, привычки, которые это предопределили, или это просто гены?
– В первую очередь гены. Умели люди много работать и добывать себе необходимое пропитание, с землей возились... Двор был самый лучший в том районе, где мы жили, дом был самый красивый. Умели работать.
– Ваш брак с Еленой Мухарбековной, главным хормейстером Ростовского музыкального театра, называют правильным союзом двух творческих людей, вы прожили вместе более 50 лет, на чем строится гармония отношений?
– Думаю, на терпении. Потому что выдержать композитора в повседневной жизни не так просто. Представляете себе, что такое написать оперу и еще либретто к ней, тем более если ты пишешь для одного из лучших театров мира? Что должно быть в доме, какая тишина и дисциплина, чтобы не помешать не дай бог?! Хочется все время жить в каком-то коконе, что ли, чтобы никто не мешал.
– Среди ваших произведений есть что-то посвященное ей?
– Могу сказать: мне заказали к юбилею Лермонтова «Беллу», и я решил, что это будет посвящено жене. Правда, ей сказал об этом вскользь, а вам говорю открыто.
– Значит, это уже публичный факт. А с какой мелодией у вас ассоциируется дочь?
– С мелодией? Вы знаете, я не задумывался над этим... Она есть, она все понимает и, слава богу, все знает, от нее ничего не скрывают. Умеет создать хорошую атмосферу в доме.
– Какие отношения у вас с внучкой?
– К внукам мы относимся всегда по-особенному; хочу, чтобы у нее все было хорошо, чувствую, что и она меня любит. Вообще, она девочка хорошая, воспитанная – то, что надо.
– Кто еще в вашей большой семье занимается музыкой?
– Мой племянник Павел Клиничев – дирижер Большого театра, три «Маски» получил, он один из самых талантливых людей России. Моя сестра тоже окончила консерваторию, а Павел – ее сын. Так что с этим все в порядке.
– Последние шесть лет вы работаете по заказу Мариинского театра, кроме произведений для взрослых сочиняете и детские оперы, причем либретто опер «Маленький принц», «Теремок», «Черная курица» написала ваша дочь. И самое удивительное в том, что и вы, и она делаете это практически бесплатно...
Да, это так, если не считать процент со сборов. Но это совершенно незначительные суммы: опера – это не песни в шоу-бизнесе.
— В одном из интервью вы говорили, что «писать любую музыку – это тяжкий труд. Озарение не приходит само собой, для того, чтобы это случилось, требуется просто убийственное напряжение». И такой труд так оценивается, как вы вообще относитесь к деньгам?
– В общем-то, я к ним равнодушен, мне нужно только самое необходимое. На самое необходимое вроде бы хватает, тем более что жена работает.
– Говорят, музыка – это билет в вечность. Как вы относитесь к славе и признанию?
– Как-то я сказал в одном интервью, что все могут работать так, как я, но меня не поняли. Люди, какими бы они ни были по дарованию, работают так же, как я. Но у кого-то получается гениально, у кого-то – средне. Ну нет у меня той славы, которая есть у Киркорова, так я и не страдаю от этого. Более того, не дай бог такой славы: это ужасно, невозможно выйти на улицу – все тебя узнают.
– Существует очень много афоризмов людей о музыке, утонуть можно. Для вас музыка – это что?
– Это жизнь, конечно. Музыка – это что-то особенное. Толстой, когда у него возникло ощущение, что человечество не выживет, сказал: «Вот только музыку жалко».
