Анатомия скрипки, или История ростовского мастера, живущего в ритме музыки и ушу
Ростовская область, 26 апреля 2026, DON24.RU. Одной и той же рукой Андроник Ягубьянц выводит смычком мелодию и направляет боевой меч на тренировке по ушу. Он – музыкант, мастер струнно-смычковых инструментов, эксперт, чье заключение открывает или закрывает инструментам дорогу за рубеж, а еще человек, способный распознать подделку в «Страдивари» по одной лишь фотографии.
Во время ремонта старинного экземпляра Андроник Ягубьянц рассказал ИА «ДОН 24», от чего зеленеют скрипки и таможенники, как унификация добралась до музыкальных инструментов и почему Ростов звучит печально.
– В скрипке, которую вы сейчас ремонтируете, чувствуется возраст. Что это за инструмент?
– Середины XIX века, предположительно австро-венгерского происхождения. Этикетка есть, но она, как всегда, липовая. У инструмента специфическая модель, не похожая на стандартные того времени. Я таких раньше не видел. Чувствуется рука мастера, но широкому кругу он неизвестен. При этом скрипка звучит прекрасно. Бывают произведения искусства, у которых нет громкой истории, – от этого они не становятся менее интересными, но в цене проигрывают более известным собратьям.
– Для меня стало открытием, что нельзя просто взять свою скрипку и улететь с ней на гастроли без специального разрешения. Почему так?
– Несмотря на то, что это собственность человека, он, к сожалению, не имеет права вывезти скрипку без разрешения – по статусу она приравнивается к антиквариату. Причем разрешения требуют абсолютно все скрипки. Даже китайские трехкопеечные.
Фото: Никита Юдин / don24.ru / АО «Дон-медиа»
– Случались ли казусы на таможне?
– Лет 10 назад в Ростов приезжал итальянский виолончелист, преподаватель римской Академии Санта-Чечилия. У него была виолончель работы Доменико Монтаньяны – знаменитого венецианского мастера. На таможне музыкант сообщил, что инструмент стоит 6 млн фунтов. Таможенники, увидев сумму, ошалели и позеленели: «Как нам это страховать? 6 млн фунтов – это сколько в рублях?!»
Испугался и сам музыкант. Инструмент он оставил за границей – кажется, в Германии – и приехал в Ростов с пустыми руками. А ему ведь играть концерты, давать мастер-классы. Пришлось выручать: я отдал ему свою виолончель, которую к тому времени закончил.
Такие истории до сих пор случаются.
– Это настоящая сумма? Действительно 6 млн?
– Страховая. Монтаньяна сейчас может стоить и дороже. Их ведь больше не становится, только меньше. Каждый год: один инструмент разобьют, другой уронят, третий раздавят.
– Часто бывает: человек уверен, что владеет ценным экземпляром, а на деле – подделкой?
– Несколько раз с таким сталкивался. Но это обычно происходит не тогда, когда я пишу экспертизу [Ред.: Андроник Ягубьянц – единственный на юге и в центральной России специалист, выдающий сертификаты на вывоз струнно-смычковых инструментов за рубеж]. Приехали как-то ребята с охраной на трех джипах, в кожаных плащах. Соседка говорит: «Это к тебе». Выхожу – стоят хмурые парни и какой-то толстенький мужичок. Он мне показывает фотографии. На снимках – немецкая скрипка XIX века, на которой написано «Антонио Страдивари», естественно. Говорю: «Нет, это не Страдивари. Можете охрану не возить». – «Мы вам ее привезем, вы все-таки посмотрите». – «Да не надо, я уже все вижу». Все равно приехали, вся бригада, привезли скрипку. Я говорю: «Ребята, ну это то же самое, что я вам и сказал». Они не хотели верить: «А куда мы еще можем обратиться?» – «В Москву поезжайте». Дал адрес. И поехали. В большинстве случаев многие не соглашаются верить, мол, я сказки рассказываю, голову морочу.
– Кстати, о Страдивари. Говорят, что итальянские скрипки – самые лучшие. Это по-прежнему так?
– В целом да, но только старые. Современные – это скорее китч. Сегодня многие кричат: «Мы итальянцы, мы наследники Страдивари!». Итальянцы, да, но не наследники. Я с ними общаюсь, вместе в жюри на конкурсах сидим. Их работы – это совсем другое. Поставьте в ряд немецкие, польские, китайские, российские, итальянские инструменты – не отличите. Все одинаково: дерево, фурнитура, лаки. Беда. Как с машинами. Раньше сразу видел: вот BMW, и в профиль видно. А теперь смотришь – то ли китайская, то ли корейская, то ли черт знает что.
– Можно сказать, что инструмент теряет душу?
– Теряет облик, индивидуальность. Есть потрясающие мастера, но это исключения. И запрос от потребителя исходит другой: скрипка должна быть громкой, блестящей, целой. Пожалуй, и хватит. Получается как барабан! Китайцы это полностью удовлетворяют: им показали картинку – они ее воплощают.
– Вам часто попадались в руки инструменты великих мастеров?
– Много раз. Держал, играл. Высший уровень – Гварнери, Гваданини, Бергонци – попадается намного реже. Чтобы на них поиграть, нужен доступ, а его все меньше. Раньше такая скрипка стоила 100 тыс. фунтов, сейчас – несколько миллионов. Среднестатистический человек купить не в состоянии, а поиграть ему не дают: хочешь Страдивари – покажи деньги на счете [Ред.: практика характерна для западных салонов, где потенциальных покупателей проверяют на финансовую состоятельность].
Но главное: те, кому действительно нужно поиграть на хороших инструментах, – дети, студенты – даже не слышали их. Раньше ребенок приходил в школу, педагог играл ему на хорошей скрипке – с детства закладывался правильный слух. Ребенок еще ничего не понимал, но слышал верно. Вырастал – начинал искать подобия.
Сейчас приходит он в школу, а там сидит человек, который плохо играет на откровенно плохой скрипке. И самое грустное: преподавателю не нужно лучше. И это везде. У нас, в Москве – суть одна: эталон падает. Выходит человек с непонятной скрипкой, играет – ребенок вырастает с этим звуком в ушах. А что за звук – бог его знает. Формирование не наступает. И это, пожалуй, самый важный момент.
Фото: Никита Юдин / don24.ru / АО «Дон-медиа»
– Вы наверняка начали заниматься скрипкой еще в детстве?
– Мне было 11. Я считался уже пожилым учеником. В музыкальную школу меня отвел отец. Месяц радовался, что меня привели на скрипку, потом перестал – стало грустно. Сразу скажу: никому не понравится заниматься на скрипке. Особенно пацанам.
– Почему? Заставляли дома заниматься?
– Еще как! Папа взял это на себя и всячески побуждал меня к занятиям: и мягко, и не очень. Днем ровесники шли на футбол, по двору шакалить, а я стоял, пилил и завидовал им лютой завистью. Хочешь не хочешь, а батя придет с работы и будет проверять. Конечно, я срывался. Он возвращается – а не сделано. «Давай, пока не сделаем – отсюда не уйдем». И мы не уходили – до полуночи я мог играть.
– У вас музыкальная семья? Кем были по профессии ваши родители?
– Профессиональных музыкантов не было, но все на чем-то играли. Мама – врач-невропатолог, с музыкальным образованием по фортепиано. Отец – прирожденный математик, инженер, руководил огромной конторой. Все свободное время лежал на животе и исписывал тетради задачами. Публиковался в журналах «Квант» и «Математика в школе». Тогда проводились олимпиады по решению задач – он посылал свои решения, и они выигрывали. Причем в Канаде. Приходит оттуда письмо, а вслед за ним – КГБшники. Музыка для него была отдохновением. Дом был полон оперных кассет: вставал утром и тихо слушал. Инструментальную музыку знал очень хорошо, но тогда это не считалось чем-то выдающимся – все образованные люди знали, как таблицу умножения. Помню, в детстве в Нахичевани, у родственников, по вечерам собирался квартет – люди разных профессий: учителя, врачи и только один музыкант. Садились и просто играли.
Видео: Андроник Ягубьянц, исполняющий отрывок из сонаты Зюсмайера, ученика Моцарта / don24.ru / АО «Дон-медиа»
– О Ростове некогда говорили как о джазовом городе. Что можете сказать сегодня?
– Ростов печальный. Джазовый Ростов был очень сильный. Я хорошо знал Кима Назаретова – они с отцом вместе в школе учились. В Нахичевани было огромное количество талантливейших музыкантов. Все было здорово. А потом потихонечку-потихонечку все начало выхолащиваться.
Кого ни возьми из джазовиков – тоже опустились. Хотя Петя Назаретов [Ред.: сын и преемник Кима Назаретова] жив-здоров, но Петя – это не Ким совсем. Когда я учился, никакой кафедры не было, все было только в училище. А Ким Назаретов сделал первую в Советском Союзе кафедру джазового исполнительства, и она была в консерватории. Был мощнейший оркестр, его знаменитый. В кинотеатре «Россия» тогда сделали джазовый центр, где они базировались. А потом он умер – и все это порушилось.
То же самое касается и классической музыки. Очень печально выглядит сейчас вся эта история, я ее знаю изнутри. Конечно, после грустной полосы начинается веселая, потом увядание, потом снова подъем – но главное до него дожить.
– Вы также изготавливаете скрипки. Не каждый музыкант к этому приходит. Что вас сподвигло?
– У меня был близкий друг и учитель – Араик Ресьян. Потрясающий скрипач и великолепный мастер, хотя делал скрипки только для себя. Преподавал в консерватории, потом уехал в Финляндию. Играл на одной скрипке, перерастал ее – делал следующую. Мы тесно дружили. Это особенно повлияло: когда не просто играешь, а знаешь, как все устроено. Начинал я с изготовления смычков.
– Когда просят изготовить скрипку, это всегда комплект: скрипка и смычок?
– Никогда. Смычок – это отдельный мир. Мне, честно говоря, напоминает изготовление меча. Хотя с виду – палочка такая себе, со штучкой внизу.
– Сколько времени в среднем уходит на создание скрипки?
– Примерно год. Не то чтобы я все это время сидел и строгал. За несколько месяцев делаю скрипку в дереве. А потом начинается самое выматывающее, но интересное – когда начинаешь инструмент выстраивать. Сидишь, вроде все сделал, пошел домой. Утром пришел, постучал, посмотрел – и понимаешь, что сделал что-то не то. Попал или не попал? Есть еще вариант исправить? Тогда начинаешь править. Это нервы мотает со страшной силой. Когда уже все сделано, следующий этап – обработка, пропитка древесины. Тоже сильно мотает. Потом лакировка – она мотает больше всего, потому что ты должен попасть именно туда, куда хочешь. Сколько ни делай проб на отдельных деревяшках – все равно не увидишь, как это будет на целом инструменте. А когда уже что-то положил, снять практически нереально. Так что находишься все время в таком состоянии… Надо много заниматься спортом, иначе никак.
Фото: Никита Юдин / don24.ru / АО «Дон-медиа»
– Каким спортом вы занимаетесь?
– Профессионально занимаюсь традиционным ушу уже около 30 лет. Это очень помогает. Веду группу, наш наставник – шифу – живет в Китае.
– А что с лакировкой может пойти не так?
– Как-то раз мне привезли смолу из Сирии с необычным кондитерским запахом. Однажды я покрыл инструмент лаком из этой смолы и вывесил сушиться на летнее солнце. Возвращаюсь – а скрипка темно-зеленая! Я испугался, ведь не знал, что смола так реагирует на свет. Потом занес инструмент в помещение, нагрел – зеленый цвет исчез, и лак снова стал прозрачным.
– После изготовления скрипки на ней можно сразу играть? Или нужно выждать?
– Скрипка в строю выдерживается около года. Первую скрипку продержал пять лет после изготовления. Дольше не держал. Все время отслеживаю, как на ней играют музыканты. Она только лучше становится, начинает зреть изнутри, как правильное вино.
– У вас есть ученики? Передаете ли вы мастерство?
– Я в консерватории преподавал около 15 лет. А как мастер – у меня один ученик был. И мне достаточно.
– Вы благодарны отцу за ту строгость?
– Естественно. Без него я бы этого никогда в жизни не сделал.
